ЦЕРКОВНОСТЬ КАК НОВАЯ ЖИЗНЬ В ДУХЕ.
Церковь живая и церковь формальная: Павел Флоренский и Василий Липковский. Расстрелянные советским режимом
В наше время нередко говорят, что Церковь — это всего лишь памятник культуры и архитектуры, а обряды — формальность, которая скорее уводит от Бога, чем приближает к Нему. Раньше и я так думала. Но однажды мне попалась статья Павла Флоренского, и она заставила взглянуть на вопрос иначе. Церковь принято ругать и осуждать, а Флоренский размышлял об этом еще сто лет назад. Он предлагал задуматься: кто, как не священник, находит слова утешения в самые тяжелые времена, когда человек переживает страдание, утрату и горе? Куда он несет слезы и с кем делится сокровенным, когда привычная жизнь перестает быть опорой?
Флоренский был убежден, что духовные сокровища Церкви постигаются только через непосредственный религиозный опыт, а отвлеченные рассуждения его не заменят. В «Столпе и утверждении истины» он пишет:
«Подвижники церковные живы для живых и мертвы для мертвых. Для потемневшей души лики угодников темнеют, для параличной — тела их застывают в жуткой неподвижности. Но ясные очи по-прежнему видят лики угодников сияющими, „как лицо ангела“. Для очищенного сердца они по-старому приветливы; как встарь вопиют и взывают к имеющим уши слышать. Я спрашиваю себя: почему чистая непосредственность народа невольно тянется к этим праведникам? Почему у них находит себе народ и утешение в немой скорби, и радость прощения, и красоту небесного празднества? Не обольщаюсь я. Знаю твердо, что зажег я себе не более, как лучинку или копеечную свечечку желтого воску. Но и это, дрожащее в непривычных руках, пламешко мириадами отблесков заискрилось в сокровищнице св. Церкви…»
И далее слова, которые звучат не менее актуально и сегодня:
«Церковность — вот имя тому пристанищу, где умиряется тревога сердца, где усмиряются притязания рассудка, где великий покой нисходит в разум… Что такое церковность? — Это — новая жизнь в Духе. Каков же критерий правильности этой жизни? — Красота».
Здесь важна сама постановка вопроса. Церковность для Флоренского заключается не в соблюдении правил и не в присутствии на службе, а во внутренней жизни, плод которой красота: преображенная душа, а не только красивый обряд. Показательно и его признание: «Истины нет у меня, но идея о ней жжет меня». Это не самоуверенность человека, обладающего истиной, а жажда ее найти, готовность искать и сомневаться, а не поучать.
Проблема не в Церкви, а в людях. Может быть, людям все-таки нужна Церковь, даже если они не всегда понимают смысл происходящего и порой, по выражению Н. Рериха, «поливают святые образа луковой похлебкой»?
Проблема не столько в самой Церкви, сколько в тех, кто должен помогать другим находить путь к духовной жизни. Священники тоже бывают невежественны, подвержены предрассудкам и равнодушны к чужой боли. Тогда «слепые ведут слепых». Вместо доверительного разговора о Боге, смысле жизни, страдании и надежде человек сталкивается с формальным исполнением обрядов, а там, где должно быть служение, возникает нечто похожее на коммерческое предприятие. Но еще две тысячи лет назад Иисус изгонял торговцев из храма. Разве это не повод задуматься, что именно нуждается в изменении?
Если церковность и есть «новая жизнь в Духе», ее нельзя измерить ни числом прихожан, ни величием храмов, ни строгостью обычаев. Ее можно узнать по другому: становится ли человек милосерднее, чище сердцем, внимательнее к чужой боли. Церковь не должна подменять собой Бога, а священник не должен становиться посредником между человеком и его совестью. Их задача помочь человеку пробудить духовное зрение, различать добро и зло, искать истину не только в словах, но и в собственной жизни.
Эта мысль неожиданно находит продолжение в судьбе другого священника, украинского богослова и проповедника Василия Липковского (1864–1937), первого митрополита Украинской автокефальной православной церкви. Он шел иным путем, но к тому же вопросу.
Если Флоренский искал глубинные основания веры в богословии, философии и религиозном опыте, то Липковский стремился сделать Церковь живой на практике. Он добивался, чтобы люди слышали богослужение на родном языке, понимали его и чувствовали себя не посторонними наблюдателями, а полноправными участниками церковной жизни. Он выступал против бесправия общин и произвола высшего духовенства. Возрождение Церкви было для него частью духовного освобождения человека и народа. В одной из проповедей он говорил: «Не нову церкву для нашого народу ми утворюємо, – ми відновлюємо ту рідну нашу церкву, за яку предки наші страждали, за яку життя своє покладали…»
За этими словами стояла не только борьба за национальную церковную самостоятельность. Липковский видел в Церкви духовную общину, которая помогает людям находить опору в вере, пробуждает совесть, воспитывает ответственность и возвращает человеку чувство собственного достоинства.
Если сопоставить двух священников, станет видно, что говорят они об одном, только с разных сторон. Церковь существует ради человека. Для Флоренского она «пристанище», где утихает тревога сердца и приходит утешение. Для Липковского это община, где человек обретает достоинство и голос. В обоих случаях Церковь служит человеку и его духовному росту, а не собственному благополучию и порядку. Внешнее без внутреннего пусто. Флоренский предупреждает, что «потемневшей душе» и святыни кажутся мертвыми. Липковский говорит о том же языком церковной практики: богослужение, которого народ не понимает, превращает людей в зрителей. Правило, обряд и иерархия без живого участия и понимания остаются оболочкой.
Традиция и обновление не противоречат друг другу. Флоренский не отвергает церковное предание, а видит в нем источник жизни. Липковский прямо говорит, что создает не новую церковь, а возрождает родную, за которую страдали предки. Оба требуют не разрушить традицию, а вернуть ей живой смысл.
«Истины нет у меня, но идея о ней жжет меня» — это позиция искателя. Липковский тоже не навязывал, а стремился вернуть людям возможность самим понимать и участвовать. Подлинная духовная жизнь начинается не там, где человеку объясняют, насколько он далек от Бога, а там, где ему помогают искать путь к Нему.
Их жизненные пути оказались трагически похожи. Липковского несколько раз арестовывали, в 1927 году под давлением советских властей его отстранили от руководства Церковью, а УАПЦ в советской Украине была ликвидирована. Он жил в бедности, под надзором, в изоляции от дела всей жизни. 22 октября 1937 года его арестовали снова, а 27 ноября расстреляли по приговору НКВД. Ему было семьдесят три года, место захоронения точно не установлено.
Павел Флоренский (1882–1937), священник, богослов, религиозный философ, ученый и поэт, в том же 1937 году был приговорен к расстрелу и казнен. Он похоронен в общей могиле расстрелянных НКВД под Ленинградом. Один добивался церковной самостоятельности, другой искал глубину веры, но оба оказались несовместимы с эпохой, которая требовала подчинения. И оба погибли в одном и том же году. Это говорит и о цене подлинной веры, и о том, что ее можно лишить храма, кафедры и свободы, но нельзя уничтожить. Можно запретить проповедовать и отнять служение, а вера остается.
Судьбы двух великих людей заставляют задуматься о главном: что происходит с Церковью, когда живой духовный поиск уступает место формальности, когда иерархия важнее человека, а верность внешнему порядку важнее внутренней правды? Можно сохранить храм, чин и традицию и при этом потерять то, ради чего все это существует.
Поэтому, говоря о необходимости церковной реформы, я имею в виду не отказ от традиции и не отрицание духовного наследия, а возвращение к первоначальному смыслу: к живой вере, милосердию, совести и любви к человеку. Меньше формальности и внешней обрядности, больше искренности, внимания к человеку и готовности выслушать и разделить чужую боль. Главный вопрос в том, не нужна ли нам Церковь, а какой она должна быть, чтобы человек, переступив порог, становился ближе к Богу, а не просто на шаг ближе к обряду. Если священник не способен услышать человеческую боль, если ритуал важнее сострадания, а церковное благополучие важнее правды, то, возможно, самое время вспомнить слова Христа о слепых, ведущих слепых. Потому что церковь жива не одним лишь существованием. Она жива той истиной, которой служит, и той любовью, которую способна воплотить в человеческой жизни. Об этом, каждый по-своему, свидетельствовали Флоренский и Липковский, и свидетельствовали до конца.
Комментарии